Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов

носки туфель. Одна моя рука лежала у нее на талии, другой, отставленной в сторону, я держал ее раскрытую ладонь. Мне даже нечем было достать платок из кармана, чтобы вытереть лоб. Девушка веселая, полная, но совсем не стеснялась своей полноты и двигалась очень легко. Вдобавок у нее была просто огромная грудь, а в танго надо очень близко стоять друг к другу. Пот бежал у меня по вискам.

Вот не зря я не хотел идти!

Я то глядел себе на ноги, чтобы правильно ходить, то зыркал по сторонам, искал Лизу. Наконец танец кончился. Я вспомнил, что надо поклониться партнерше, а потом уже достал из кармана платок. Вернувшись к стойке, увидел там другую девушку и побоялся подходить к ней, спрашивать кофе. Подошел к широкому окну, будто бы мне интересно стало посмотреть на город.

Тут меня и обняла сзади Лиза.

– Нравится музыка?

Я почему-то не мог просто сказать «да», ну, или – «нет». Вместо этого я произнес:

– Музыка – это внутренняя сущность мира.

Это я запомнил из Шопенгауэра.

– А чего ты так напыжился?

Я покраснел и сказал, что я не напыжился.

– А вот и врешь! А ты ведь обещал! – дразня, сказала Лиза.

Я понял в этот момент, что мы «перестали понимать друг друга». Я не знал, что сказать, чувствовал, что выгляжу глупо, и еще больше бесился от этого. Все вокруг было хорошо, и всем вокруг было весело, кроме меня. Все были нарядные, как на празднике. И я сам не понимал, за что я рассердился на ту полную девушку. И за что теперь сержусь на Лизу. Снова ударила, замерла в паузе и дробно пошла музыка, качнув этот пестрый, отраженный в зеркалах зал. Взорвалась хлопушка, и над головами танцующих полетели конфетти и ленты серпантина. И я понял, что тоже сейчас взорвусь. «Не помня себя» я прошел через зал к гардеробу, взял с вешалки свою куртку и выскочил на лестницу. И пока я шел «не помня себя» через этот зал, я очень хорошо запомнил множество вещей: высокие брови женщины с длинным лицом и закрученным, как пружина, черным локоном у виска, которым она прижималась к виску своего синескулого партнера, делая одновременный с ним «лошадиный», с поднятым коленом, шаг вперед; переплетенные пальцы; сладкое, ненастоящее страдание в глазах; фигуру в серебряном платье, бесстрашно, с прямой спиной падающую в объятья своего невозмутимого кавалера; я бы мечтал остаться навсегда в этом волшебном мире!

Я пошел к остановке так быстро, будто куда-то опаздывал. «Ну конечно, – думал я про себя, – конечно, ведь даже у Шопенгауэра сказано: наклонность к уединению питается аристократическим чувством. Все негодяи, напротив, общительны. А если человек более благородного сорта, то это прежде всего доказывается тем, что он не находит никакого удовольствия в общении с прочими и затем, с годами, приходит к убеждению, что в мире, за редкими исключениями, только и есть выбор между одиночеством или пошлостью». Но только мне казалось, что я как-то очень не по годам быстро пришел к этому убеждению. Неужели я так рано развился? Но, с другой стороны, мы ведь живем в эпоху других скоростей. Тогда непонятно, почему эти скорости коснулись только меня. И я понял, что на самом деле я сейчас вот вру себе! И я ушел, хотя мне, наоборот, очень хотелось быть там, но не таким, как я, а как они! Но почему же тогда я ушел? Вместо того, чтобы начать учиться танцевать?

Уже давно стемнело, фонари горели через один, а то и через три, я шел, поскальзываясь, сунув руки в карманы. Поздно понял, что оставил там, на этой дурацкой милонге перчатки и шапку. Но как вернуться?! Никак нельзя. Я решил срезать угол и пошел через пустырь, мимо темнеющей громады кинотеатра «Родина». Это здоровенное кирпичное здание, с широким козырьком по периметру фасада и высокими черными окнами. Днем «Родина» смотрится мрачно, стекла выбиты, стены покрыты граффити. А ночью – нормально. Ну, типа, склад какой-нибудь или ангар. Кинотеатра здесь давно уже нет. Говорят, что внутри обосновались бомжи. Ночуют там. В детстве я тоже мечтал стать бомжем, думал, как же это весело, когда папа читал мне книжку про Гавроша.

И тут я увидел призрака. Со мной давно такого не бывало. С самого детства. Призрак выбрался из какой-то щели или дыры в стене и прикуривал. Иначе я бы его не узнал, темно ведь было. Но при свете зажженной спички я четко увидел скуластое лицо Алмаса и не поверил своим глазам. Потому что Алмас уже второй месяц как сидел в тюрьме. Я остановился, и он посмотрел на меня. Но фонарей вокруг не было, поэтому он не мог меня узнать. Мы стояли друг против друга, нас разделяло всего десять шагов. У меня «сердце упало», когда он чиркнул спичкой во второй раз, видимо, не прикурил с первой, и я увидел уже точно, как сильно он изменился. Бритый наголо и худой. Но ошибиться я не мог.

– Алмас?

Он уронил спичку и больше не был похож на себя. Просто темная фигура. А потом и вовсе исчез.

Доехав до дому и еще сто раз все прокрутив в голове, я понял, что «воображение сыграло со мной злую шутку».

Я открыл дверь, в квартире было темно, пощелкал выключателем в коридоре. Свет не загорался. С тех пор как построили новый кинотеатр через дорогу, у нас часто перебои с электричеством, говорят, не хватает мощности подстанции, «напряжение скачет». Я пошел, ведя рукой по стене. Надо было взять в комнате фонарик и проверить в пакетнике, может, фазу выбило, потому что в доме свет вообще есть, я ведь на лифте поднимался. Было не то чтобы совсем темно, в окне светился город. И тут за моей спиной щелкнула зажигалка, я обернулся и увидел продолговатый язычок пламени. От неожиданности невероятные вещи связались у меня в голове, я подумал: как это Дед успел попасть ко мне домой. Две вспышки пламени, та у кинотеатра «Родина» и вторая здесь, не имевшие ничего общего, как бы сошлись в одну.

– Не бойся, Слава, это я.

А я с перепугу даже не понял, чей это голос.

– Твой папа второпях телефон свой потерял где-то. Дал мне ключ и попросил, чтобы я тебя дождалась.

Я какое-то время не соображал со страху, кто это говорит.

– А тут свет выключили. Сижу в темноте и сама не помню, как уснула. Просыпаюсь, крадется кто-то. Мне спросонья жутко стало. Ты извини,